«Дождь в августе» (1988)

Стихотворение И.Бродского «Дождь в августе» (1988)

(Восприятие, истолкование, оценка)

«Если искусство чему-то и учит, то именно частности человеческого существования», - говорит И.Бродский в своей Нобелевской речи. Что же может спасти от частности-частичности человеческого в человеке? А что есть поэзия для Бродского? - говорение. Так, М.Лотман справедливо замечает, что для Бродского-поэта «важен сам факт говорения, преодолевшего пустоту и немоту, важен даже, если нет никакой надежды на ответ, даже если неизвестно, слышит ли кто-нибудь эти слова». Поэту важно говорить. Говорить - значит существовать в разрушенном «второсортном» (по Бродскому) мире. Речь, говорение (но - часть,частичка речи) - спасение. Да вот только спасение кого и от чего?

Лирического героя - поэта единственное, наверное, что соединяет с миром, - это говорение... Как же хочется вскрикнуть в полотна поэта, что человек-то (творец прежде) ответственен за свои слова. И какие же зерна посеет часть речи в идущие следом сердца? Да, Бродский называет поэтом того человека, который «находится в... зависимости от языка». Так может ли тогда лирическое «я» ощутить, вдохнуть всем свои нутром ту самую, избитую философами, свободу?...

А.Найман пишет о Бродском: «...Его стихи - рассказ, повествование...». В этом-то повествовании трудно разглядеть Небо, есть утверждение земли. Небо же - воздух, крылья. По представлениям древних, вместилищем души была птица, душа же - слово; символ творческого божества - говорение. Парадоксально у Бродского: говорение без слова-птицы. Мы видим у Иосифа Александровича человека (точнее - ощущаем) и то, что окрест него, а не над. И нет даже запрокинутости голов, устремленных взоров вверх: из окна мы видим лишь внутренности комнат и землю, что прямо перед носом. Какова же эта земля?

«Среди бела дня начинает стремглав смеркаться...». Зримое предощущение грозы. Мотив неведомого как пугающей надвигающейся стихийности приглушен осознанием того, что идущего - одно из, одна из точек пространства дня (среди).

Само действо разворачивается на земле, хотя и сверху польет, да только верха-то нет. Уже облака облачены в одежды (те же вечные гоголевские, а в семнадцатом стихе нам зримо предстает и сама шинель): кучевое пальто, которое станет шубой (тучей) с неземного плеча. Поэт посредством переносов акцентирует внимание на отсутствии Неба как такового, с его распахнутостью. Отсюда, наверно, и внезапность появления ливня среди пространства дня, его напор, оглушение.

Тактометрический ритм стихотворения словно помогает ощутить все то, земное, что под напором... стрекота ржавой лейки. И  чем сильнее напор, тем отчетливее видно то, что на земле (герань обнажает шейные позвонки).

Во второй же строфе возникают образы иголки и нитки. Мотив укола вообще характерен Бродскому (вспоминает тот же мотив укола: укола совести, укола памяти...  у М.Булгакова). Поэт, видимо, пытается сшить разрыв между верхом и низом, слить их воедино, соединить точку с самим пространством, мгновенность с вечностью.

И что же мы видим? - семейность! Звуковая ткань стиха превращается из бурно давящего звоном рокота предыдущей строфы в шуршание-шепот тихого Дома-Храма среди ржавого боя ритма. Парадоксально: сам ливень и есть семейность. И, кажется, вот она, гармония, но - близорукая, то заштопанное пространство, из которого легко выпасть: сделал шаг - тебя тоже не увидят, ибо за первым шагом нет второго, там ничего нет. Как же сохранить обрятшее? - не видеть пространства! «отвернуться» (подсказывает поэт).

Взору же вновь предстает одежда. И (более того!) - даже несуществующих плеч уже нет, а - лишь предметность вешалки и спинки кресла. Однако... здесь есть то, что может все-таки спасти, воскресить (вспоминается светлое ситцевое царство русское В.Хлебникова) - скатерть. (Действие всего пространства стихотворения движется от рывка к рывку, что заставляет особо обращать внимание на выводы, сделанные автором. Взлетам и падениям действа, нагнетениям и срывам способствуют и нескончаемые переносы, которые, как и дождь, сшивают эту синтаксическую рваность со звуком и словом, точнее - частью речи.)

Скатерть - полотно охранной грамоты дома, хранитель (со-хранитель) очага и тепла, который собирает у себя все, даже безыменные, разрозненные и слепо равнодушные друг другу единицы (трое). В семейности - втроем. (Отец - Сын - Дух Святой? или Мать - Дитя - Отец?...) Именно здесь и сейчас, за столом, вечером, мы слышим первые слова, оброненные человеком (слова о дожде, о ливне даже, сшивающем само здесь и сейчас с вечностью). И пусть этот выдох приглушен, но - он появился. А коли есть слова (части речи) - значит есть и жизнь. Пусть мы не видим конкретного человека, но - слышим, значит он есть.

Но вот есть ли у безличного человека память (хранилище соборности духа человеческого)? Безыменность - отсутствие памяти прежде. Сам же Бродский писал в эссе  «Меньше единицы»: «Чем больше помнишь, тем ты ближе к смерти... Если это так, то хорошо, когда твоя память спотыкается...». И никто не вправе запретить думать так.

В том же эссе читаем: «Мы произросли из послевоенного щебня - государство зализывало собственные раны и не могло как следует за нами проследить... Руины не прикроешь... мы не умеем соотнести себя с руинами... но это было все-таки возобновление...».

Невосполнимо грустно становится от более пристального взгляда на современную поэзию. Крайне своеобразно художественное полотно И.Бродского, но... прочитав строки поэта о воскрешении, возобновлении, понимаешь, почему многие литературоведы говорят, что мрачность лирики поэта сподвигает человека к свету.

Так какая же красота спасет мир? Какая поэзия?!

«Стихи, по словам Ахматовой, действительно растут из сора», - подводит итог сам поэт. Оставим это право за ним и - смолчим...

 
Адрес страницы на сайте :
http://redpencil.ru/brodskiy-iosif-aleksandrovich/dozhd-v-avguste-1988.html

© RedPencil, 2018