«Достоевский - это величайший реалист, измеривший..»

«Достоевский - это величайший реалист, измеривший бездны человеческого страда­ния, безумия и порока, вместе с тем величайший поэт евангельской любви»

(Д. С. Мережковский)

 

Любовью дышит вся его книга,

любовь - ее огонь, ее душа и по­эзия

Д. С. Мережковский.

«Достоевский - это величайший реалист ...»

О Достоевском создано немало легенд. И одна из самых странных - будто он, че­ловек очень русский по складу ума и характера, совсем не похож на русского писателя. Многие критики - современники Достоевского, восприняли его новаторские поиски как отступление от реалистических завоевания русской литературы. Спор о методе Достоев­ского в русском реализме до сих пор открыт. Белинский, Добролюбов, Салтыков-Щедрин; В.Розанов, Д.Мержковский, Л.Шестов, А.Волынский, В.Иванов, Н. Бердяев (символистская критика начала XX века).  Именно последние определили разно­уровневый план сочинений Достоевского, как религиозное мифотворчество и в этом ка­честве противопоставили Достоевского всей русской литературе с ее «прагматизмом» и гуманизмом. По мнению символистов, Достоевский открыл в человеке вечную «траге­дию» религиозного сознания: выбор «между бытием в боге и бегством от бога» (В.Ива­нов).

«Достоевский - ...величайший поэт евангельской любви. Любовью дышит вся его книга (подразумевается «Преступление и наказание»), любовь - ее огонь, ее душа и по­эзия»...

Попробуем разобраться с данной формулировкой предложенной темы, которая достаточно глубока и сложна тем, что буквально обязывает отвечать на вопрос: а реалист ли Достоевский? Но  речь идет не иначе как о справедливости (реалистичности) изобре­тения «человеческого страдания, безумия и порока» и обновлении человека «на истинных началах Христовых», обновлении евангельской любовью (верою), а не о реализме как та­ковом (методе), в котором имеет место быть страдание и порок.

О Достоевском писали многие и многое (разное). Но что бы мы ни прочитали о творчестве писателя, всегда правым останется Н. Бердяев, что лишь одна тема представ­ляется центральной в творчестве Федора Михайловича, - тема «о человеке и его судьбе». Еще Н.Страхов заметил: «Все внимание его было устремлено на людей, и он охватывал их природу и характер...»

Достоевский был исключительно поглощен темой о человеке, человеке действую­щем, действующем истово, вихрево, страстно, исступленно. «Достоевский - художник... бездны человеческой, человеческой бездонности», - говорит Бердяев. Раскрытие же глу­бин человека, его безумств и пороков, метаний и страданий ведет всегда к катастрофе, которая в свою очередь всегда является началом обновления человека, началом во Хри­сте.

Достоевский, «измеривший бездны человеческого страдания», в некоторые мину­ты ближе к нам, чем те, с кем мы живем и кого любим, - ближе, чем родные и друзья. Он «сообщник не только в добре, но и во зле, а ничто так не сближает людей, как общие не­достатки» (Мережковский). Он знает самые сокровенные наши мысли, самые «преступ­ные желания нашего сердца». «И когда такой человек, исповедавший наше сердце, все -таки прощает нас, когда он говорит: «Верьте в добро, в Бога, в себя», - это больше, чем... «высокомерная исповедь чуждого пророка».

Писатель изображает подробно тонкие, почти не уловимые психологические пере­ходы в настроении героев, все их сомнения в неизмеримой полноте страданий. Поэтому

читатель практически перевоплощается в личность героя, сознание сливается с его созна­нием, страсти делаются его страстями, боль становиться его болью.

Состояние гармоничности, покоя, очарования - все это может пройти, забыться, исчезнуть, но «преступный опыт души» никогда не забывается. Достоевский оставляет в сердце такие же неизгладимые следы, как само страдание.

Вот, например, Мармеладов, который перед смертью, уже в полусознательном со­стоянии, смотрит на своих нищих детей. Взгляд его останавливается на маленькой Ли­дочке (его любимице), глядевшей на него «своими удивленными, детски пристальными глазами. - А...а... - указывал он на нее с беспокойством. Ему что-то хотелось сказать. -Чего еще? - крикнула Катерина Ивановна. - Босенькая! Босенькая! - бормотал он, поло­умным взглядом указывал на босые ножки девочки».

Или Раскольников. Разумихин справедливо замечает: в Раскольникове «точно два противоположных характера поочередно сменяются. В нем две души. Он убивает и -плачет, умиляется над своими жертвами. А истые преступники закона не плачут и не умиляются». И как верно восклицает тот же Мережковский: «Горе великим преступникам закона, если в их душе, сожженной страстью идеи, сохранилась хоть что-нибудь челове­ческое! Горе людям из бронзы, если хоть один уголок их сердца остался живым! Доволь­но слабого крика совести, чтобы они проснулись, поняли и погибли!»

Вечный спор Ангела и Демона происходит в нашей собственной совести, и страш­нее всего то, что порой мы не можем разобрать в этом сонме голосов, который же правый.

Тот же Раскольников. Он называет себя подлецом, а Порфирий видит в нем мученика, еще не нашедшего Бога.

Или вновь Мармеладов... пропивающий последние гроши, которые дочь его зара­батывает развратом: «Пожалеет нас Тот,- говорит он, - Кто всех пожалел и Кто всех и вся принимал... И скажет: «Прииде...» И когда уж кончит над вами, тогда возглаголит и нам: «Выходите - скажет - и вы! Выходите, пьяненькие, выходите, слабенькие... И прострет к нам руце Свои, и мы припадем... и заплачем... и все поимем! Тогда все поймем ...и все поймут... Господи, да приидет царство Твое!»

А если столько веры и любви таиться в человеке, так низко павшем, кто осмелится сказать про своего ближнего: «Он - преступник».

Раскольников, Мармеладов, Свидригайлов... Рогожин и Настасья Филипповна... Смердяков, Иван Карамазов, Митя... кто они: добрые или злые? И, вторя Достоевскому, Мережковский говорит нам, что «нельзя ненавидеть людей за то, что они порочны, пото­му что нет такого падения, в котором душа человеческая не сохранила бы отблеска боже­ственной красоты... Не справедливость - основа нашей жизни, а любовь к Богу и мило­сердие». Сам же Федор Михайлович завещал человечеству: «Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по кото­рым он и в самой мерзости своей постоянно вздыхает» (1876).

Достоевский понял, что наше оправдание перед Богом - не в делах, не в подвигах, а в вере и любви; что праведен тот, кто больше всех сознает человеческую слабость и по­рочность, и жалеет, и любит людей. И у каждого из нас где-то, «в самой глубине души, таится... одна молитва, которая оправдает человечество перед Богом.

Это - молитва пьяницы Мармеладова: «да приидет царствие Твое».

И как же прав Мережковский, что Ф.М. Достоевский истинный мастер реалисти­ческого (правдивого) изображения «человеческого страдания, безумия и порока» и об­новления человека «на истинных началах Христовых».

 
Адрес страницы на сайте :
http://redpencil.ru/dostoevskiy-fedor-michaylovich/dostoevskiy-eto-velichayshiy-realist-izmerivshiy.html

© RedPencil, 2018